Зашибись

27 133 подписчика

Свежие комментарии

  • Жанна
    Боже! Да, до слёз!До слез...
  • Владимир Алтайцев
    Даже слёзы  навернулись на глаза от рассказа, зацепил он меня  добротой.Мой сын Андрейка
  • Дмитрий Гурин
    Насчет Мамбы вспомнилось: "В зоне. Коля любит мамбу, Толя любит мамбу, все мы любим мабу ....... голос из под шконки,...«Просто добавь во...

ПОЛЮШКО-ПОЛЕ

ПОЛЮШКО-ПОЛЕ

ПОЛЮШКО-ПОЛЕ

Когда родитель чего-то не умеет, он настоятельно учит этому ребёнка.

К примеру, мои мама с папой не знали нот. Отчего во мне, не рождённым, умирал Моцарт. Он томился внутри меня уже целых семь лет, и рожать его, меня привели в сельскую музыкальную школу.

На тот случай, если слуха у меня не обнаружится, рожать мне предстояло Бетховена.

Акушеркой, на этом ответственном мероприятии, выступила дородная баба в фартуке.

Она вдарила чугунным пальцем по клавише, выбив из инструмента жалобный стон. Попросила меня тот стон повторить. И когда я протяжно взвыл, пробасив «абсолютный», приговорила нас с Моцартом к каторге.

Позже выяснилось, что в школе она работала поломойкой, временно замещавшей, ушедшую за хлебом директрису. Но мама, всего этого не знавшая, подтолкнула папу локтем, радостно прошептав:

- Ты слышал, она сказала – «абсолютный». У него абсолютный слух!

Папа слышал. У него тоже был абсолютный.

- Так на что записуем на балалайку? – наслюнив карандаш, пробасила дородная, и папа ответил:

- Ба-ян!

- А что, он в гости фортепьяно потянет?! – по дороге домой, отстаивал свою позицию отец. – А так - пришёл, сыграл, налили – милое дело!

Маме крыть было нечем. Конечно, месячное обучение на классе фортепьяно стоило семь рублей, за баян просили - пять, а за балалайку - всего три!

Но - где еврей, и где балалайка?

Если бы дело происходило в Виннице, Бердичеве или на худой конец, в Бельцах, выбор стоял бы между скрипкой и кларнетом, но в Вятской губернии скрипок не было. Здесь само наличие еврея уже вызывало определённый диссонанс. Так что - балалайка исключалась совершенно, и мне по-всякому выходил баян.

- Им и в драке отбиваться сподручно, – накидывал аргументы папа. – И работа в тепле, и девки...

Что девки - папа не договаривал. Но я и сам догадывался, что от перламутровых кнопочек девчонки будут просто без ума. Мне тоже эти кнопочки - ужас как нравились. А ещё - медные блестящие уголочки и регистры - такие же нарядные, как и бляха с папиного парадного ремня.

Словом, смотреть на баян было истинным удовольствием. А вот на себе я его категорически не любил - тяжёлый, громоздкий, больно впивающийся ремнями в плечи. Практически после каждого занятия шея моя ныла, отчего я ещё полдня потом ходил сгорбленным.

Зато в сольфеджио равных мне не было. Хвастая перед родителями нотной грамотой, я безнаказанно швырял в них диковинные бемоли, диезы, и скрипичные ключи.

А присказкой «тон-тон-полутон, три тона – полутон» едва не довёл маму до кондрашки.

«Убери его!» – кричала она папе, скрываясь от меня в уборной. Но я стоял под дверью и настойчиво бубнил в замочную скважину о строении октав.

Когда же на крик прибегал отец, принимался красочно пересказывать ему замысловатый сюжет симфонической сказки "Петя и волк", въедливо объясняя, что Петя - струнный, птичка – флейта, утка – гобой, а дедушка – фагот.

На дедушке - папа обычно сбегал в гараж. А возвратившись заметно повеселевшим, распространяя вокруг себя освежающий запах сивухи, он говорил: «Вот теперь, давай, про свои габоты!». После чего почти мгновенно засыпал.

В «истории музыки» я тоже был отличником. И Глинку от Мусоргского отличал по окладу бороды, Кюи от Римского-Корсакова - по пенсне, не понимая лишь одного: почему единственного безбородого в этой «кучке» зовут, как раз, Бородин...

- Ой, этот поганец меня так уже запиликал, что я скоро рехнусь! – жаловалась отцу мама. И я её тут же поправлял.

- Не поганец, а Паганини! Он ещё на одной струне играл...

Словом, во всём, что не касалось баяна, я был виртуоз.

Правда, первые полгода я и с баяном справлялся достаточно неплохо. И «Во поле берёзка», одной рукой, играл почти профессионально, предоставляя растягивать меха силе тяготения.

Но вот когда, на «Полюшко-поле» мне подключили вторую руку - начался настоящий кошмар.

Как большинство мальчиков, по природе своей я - одно функционален. То есть, могу либо говорить, либо кушать, иначе асфиксия и смерть.

Мозг мой способен - либо нажимать, не растягивая, либо растягивать, не нажимая - что в обоих вариантах даёт гробовую тишину. Так что - герои по моему «полюшку» никуда не ехали, а чаще всего лежали бездыханные.

В общем, поняв, что на этом «Полюшке» меня и схоронят, я начал канючить, как распоследний паразит, убеждая родителей, что баян это вчерашний день. Ещё я просил меня, как отличника сольфеджио, сразу перевести в композиторы, обещая посвятить им свою первую же симфонию. А вот хор я клялся ни за что на свете не бросать, и к третьему классу стать настоящим Эдуардом Хилем.

Однако родители не уступали. И даже наоборот, вдруг серьёзно задумались о покупке баяна. Выходило, что помимо пыток в школе, мне предстояла ещё и регулярная домашняя экзекуция.

- Не надо! - заклинал их я. – Зачем? Он же такой дорогой! А если вдруг нечаянно порвётся - ножом, например? Вам что, не жалко?!.. А если вдруг пожар, и он от керосина вспыхнет?! Это ж такие деньжищи?!.. Или вдруг утонет - целиком в ванной... совершенно случайно.

В итоге, с покупкой родители решили повременить, а я стал упорно готовиться к своему первому в жизни концерту. Произведением для него мне назначили всё то же «Полюшко».

Разумеется, я уговаривал учительницу дать нам с силой тяготения однорукую «Берёзку», но она и слушать не пожелала, размашисто записав нас с «Полюшком» на выездной концерт в соседнюю деревню, в подшефный садик №1.

В тот день нас умыли, причесали, отутюжили, и загнали в прокопчённый гарью автобус, на котором, за какие-то два часа, мы преодолели расстояние аж в тридцать километров.

В ходе поездки лоск с нас, правда, малость пообсыпался, а от отутюженности остались лишь воспоминания. Но, в общем, было достаточно весело.

На ухабах мы взлетали, на ямах приземлялись. Трижды выходили размяться в грязь, толкая буксовавшее автосредство. И в итоге, укачались так, что пятерых из нас стошнило. Правда, не на себя, а на пол, отчего кроме инструментов, почти никто не расстроился, и все по-прежнему были нацелены на победу.

Детский сад № 1 располагался в деревенской избе и в нём откровенно пахло коровником. Опоздав на обед, мы прибыли аккурат к выносу горшков и тихому часу. «Мёртвому», как говаривали здешние нянечки, всем своим видом подтверждавшие это заявление.

Садик № 1 был совмещён с яслями. Поэтому на празднике высокого искусства присутствовали как груднички, так и шестилетки. Всего голов двадцать.

Сонные, рахитично-дистрофичные, со следами щей и родительского алкоголизма на лицах, они сидели под окошком, словно побитые тлёй кустики герани.

Нас же - нарядных и укаченных, поставили к стенке напротив этого гербария. А на табурет, словно жертву на плаху, торжественно уложили баян.

Глядя на стриженных полубокс зрителей, рассматривая их пускающих слюни лица, я холодел от ужаса. Цепенел перед всей этой вычёсывающей блох и размазывающей по бровям сопли неподтёртой публикой, и, возможно в первый раз, по-настоящему хотел умереть. Провалиться! Просто перестать быть!

Хотя на общем фоне нашего коллектива, я по-прежнему смотрелся довольно лихо. Во-первых, не был заблёван. А, во-вторых, стараниями родителей, имел такие спелые щёки, что мной смело можно было украшать любые агитационные плакаты о молоке и здоровье.

Видимо, поэтому-то, меня, прилизанного личной слюной руководительницы, и решили объявить первым.

- «Полюшко-поле»! – голосом заправского концертмейстера произнесла наша главная. – Народная песня! Исполняет Эдуард...

Когда она назвала мою фамилию, я не пошевелился.

- «Полюшко-поле»! - вращая глазными яблоками, повторила руководительница. – Народная песня!.. Исполняет...

Щёки мои впали. Глаза ввалились. И даже когда меня, выдернув из строя, усадили на стул и привалили баяном, я не ожил.

- «Полюшко-поле»! Народная песня! – принялась трясти меня главная, отчего рука моя безвольно повисла, меха растянулись, а баян взревел.

- «Полюшко-поле»!!! – вернув баян в исходное положение, шипела концертмейстерша. – Народная песня!!!

Но всё было тщетно.

К тому времени, я уже заглянул себе внутрь черепа, и, увидав, как там темно и липко, грохнул громоздким баяном оземь. А вслед за баяном и собой, поскольку был в тот инструмент туго вдет.

***

- Он сорвал нам концерт! – негодовала директриса перед моими родителями. – Распугал и слушателей, и выступающих, и всех! Мы полчаса не могли привести его в чувство! Дети плакали! Малыши - так и вовсе обос...

Родители её не перебивали. Лишь на улице папа неожиданно спросил:

- Так, может, запишемся на балалайку?

- А на ХилЯ?! – всхлипнул я так горестно, что сбился в ударении.

© #ЭдуардРезник

 

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх